ilya_yu (ilya_yu) wrote,
ilya_yu
ilya_yu

Categories:

Достоевский и Петербургский период русской истории

Опубликовано на eotperm.ru

Рубрика: Искания




Федор Михайлович Достоевский – ключевая фигура русского почвенничества. Вечный оппонент Достоевского Салтыков-Щедрин высмеивал понятие «почва» как интеллектуально бессмысленное. А почвенники не могли дать внятных определений: они жили в эпоху рационализма и позитивизма, превратившихся в подобие религиозного культа; в парадигме «воинствующего просвещения» определить «почву» невозможно. Сегодня кому-то кажется, что почвенность – это такой вариант национализма с русской спецификой. Рискну заявить, что почвенничество и классический национализм имеют мало общего. Национализм – буржуазная европейская идеология, связанная с построением национального государства. Радикальные конструктивисты даже утверждают, что политический национализм создает не только национальное государство, но и саму нацию. Достоевский не имел никакого отношения к идеологии национального государства, хотя сама проблема наций (особенно русской нации) – одна из ключевых в его публицистике. В рамках почвенничества жизнь народная видится в иных горизонтах и в иных системах координат, принципиально далеких от европейского идеологического дискурса.

«Почва» Достоевского – это народ, понятый как мистическое тело, как метафизическая судьба, люди в единстве с их коллективным самопотаенным бытием. Неслучайно именно от Достоевского идет таинственное понятие «русская идея». Социальная философия Достоевского – именно почвенническая, не националистическая, не имперская, не охранительная. Фигура интеллигента, так волновавшая всю нашу классическую литературу, Достоевского интересует в динамике отношений с народом и метафизической судьбой. Этот интеллигент Достоевского – прежде всего, оторванный от «почвы». Разрыв этот трагичен, он влечет самые загадочные и демонические последствия. Чёрт – вот спутник и двойник интеллигента, осуществившего разрыв. Этот спутник появляется уже у Раскольникова (в чем он исповедуется Соне), он следует за Ставрогиным (о чем тот рассказывает старцу Тихону), он собеседник Ивана Карамазова и соучастник его деяний. Бесы, по Достоевскому, суть духи отчуждения от народа, от «почвы». Но та же «почва» есть средство исцеления, причащение народной верой – единственное, что спасает интеллигента-скитальца.

Ценность Достоевского-художника – не в его социальной философии. Достоевский любим во всех политических лагерях и идеологических штабах. Достоевский открыл миру особую реальность – реальность «людей Достоевского». «Человек Достоевского» — понятие, уже укоренившееся в европейской интеллектуальной культуре. Ещё Бердяев говорил, что он делит людей на людей Достоевского и всех остальных. Человек Достоевского – это особый… даже не тип личности, а тип существования. Лев Толстой считал, что психология Достоевского недостоверна: бесконечные скандалы, навязчивое «вдруг», постоянное зависание меж «двумя безднами», фантастическая мотивация поступков, спонтанные преображения – все это кажется неестественным. Ирония судьбы в том, что жизнь самого Толстого напоминает роман в духе Достоевского, а сам Лев Николаевич был, безусловно, человек Достоевского. «Люди Д.» не детерминируются ни своим социальным статусом, ни даже процессом своего нравственного развития. «Люди Д.» живут в вихре идей, страстей и метафизических сил. Они детерминируются словом о себе и мире, детерминируются открытостью безднам зла и добра, они могут восставать против своего многолетнего нравственного развития, совершая внутренние духовные революции. Достоевский открыл нам мир «людей Д.». И это – мы сами, в разной мере реализующие свои потенциальные «Д-качества». Многие склонны полагать, что «человек Д.» и есть «русский человек», особый русский характер (жизнь в крайностях, одержимость идеями, открытость к мощным воздействиям Света и Тьмы). Однако романы Достоевского фантастически популярны на Западе и на Востоке. Достоевский показал, что высокая концентрация «людей Д.» (людей, живущих по законам романов Достоевского) – особая черта России. Отсюда русская историческая трагедия и великая русская способность – вырываться из обыденности на пространства бесконечности, на рандеву с чертом и встречу с Господом, совершать безумства во имя рациональных доктрин и порождать рациональные доктрины в состоянии безумия, не укладываться в решетки социальных статусов, отвергать Бога из любви к человеку и вновь находить Бога на путях той же любви, действовать невыгодно, плевать вообще на выгоды, целовать врагов и точить нож на брата… Да, Д-реальность имеет огромные издержки. Она никак не может устроиться по закону – она устраивается только благодатью. Потому «люди Д.» в любой момент могут сорваться в бездну – и им необходим неугасающий свет.

Еще раз подчеркиваю: это не особая группа людей, а то, чем в один миг может стать каждый. «Достоевщина» во мне всегда готова к пробуждению.

Итак, ответ Достоевского-художника на вопрос о «русском национальном своеобразии» примерно таков: именно здесь наиболее сильна Д-реальность, противоположная рутинному социальному процессу. Противники писателя называли это состояние «достоевщиной». Россия – это страна «достоевщины». Этот мир «достоевщины» страстно влечет читателей всех континентов. Его ищут в своих национальных домах европейцы, североамериканцы, латиноамериканцы, японцы. И, конечно, находят, но признают, что «достоевщина» в России – самая крутая, самая классическая, самая радикально густая.

От русской «достоевщины» многие отчаянно бегут в плавные, эпически развернутые, психологически выверенные романы Толстого. А еще лучше – в прозу какого-нибудь Набокова, покрытую термоустойчивым и водоотталкивающим стилистическим лаком. Достоевский (как и Некрасов, Островский, Салтыков-Щедрин) – не певец дворянских гнезд. Он писатель подворотни, монашеской кельи, тесных квартир, площади, городской духоты… Это писатель, непристойный для гостиных, – писатель преступных намерений и преступных деяний, душевного обнажения, разврата, крови, суицида и горьких молений, раскаяний, неземной любви.

«Почва» — это народ в «достоевщине», а буржуазная нация – народ в социальной рутине. Европейский национализм в России – бегство от «непристойности» Достоевского, желание обрести мир буржуазных гостиных, отгороженных своими интерьерами от неприличных пространств русских папертей, дорог и тесных комнат, в которых убийцы исповедуются проституткам.

Всё это важно понимать, принимаясь за изучение Достоевского-идеолога, Достоевского-социального мыслителя. А этот Достоевский открывается нам не только в романах, но и в своем «Дневнике писателя» — в прозе рефлексирующей, философско-публицистической, «монологичной».

Достоевский – христианин. Но он особый христианин, Д-христианин, бесконечно далекий от рационального католического томизма или сурового протестантского лютеранства. Христианство Достоевского – это высшая религиозная страсть:«… если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Здесь я вынужден повторить то, о чем писал в статьях «Одна вера – два проекта» и «Русское Тысячелетие». В христианстве с древнейших времен существуют две социальные парадигмы: хилиазм и амилленаризм. Парадигмальный хилиазм – это христианство, устремленное к радикальному преображению социального бытия, победе Нового Царства (Царства Христова) над старыми царствами (земными). Парадигмальный амилленаризм признает благим стремление осуществлять заветы Христовы на земле, но считает невозможной победу Града Божьего над Градом Земным в исторической перспективе, в социальном времени. Лишь за пределами бытия, когда время истечет до конца, христиане узреют «новое небо и новую землю». А поскольку трагедия двух царств разрешается только в вечности, то в истории Церковь предстает как «странствующий град», чья подлинная родина – на небесах. Значит, Церковь должна вступить в союз с государством, минимизировать, так сказать, издержки антагонизма «двух градов». Земное – принадлежит не Церкви, а Царство Христа – не от мира сего. Государство должно оберегать «странствующий град», в котором люди спасаются для грядущего небесного торжества. Парадигмальный хилиазм – это битва за утверждение неземного на земле, в то время как парадигмальный амилленаризм – это сбережение духовных богатств в условиях земных царств.

Проект Петра Великого – это создание современной, развитой в экономическом, техническом и военном отношении державы, легитимированной амилленаризмом: в этом государстве спасается православная церковь. Она не борется здесь за неземное на земле, а именно спасается. Власти церковь лишена, стратегическое значение церкви усечено, она приручена государством, но при этом Россия остается оплотом православия, и на фундаменте православной миссии спасения зиждется блеск имперского величия. Петербургское Царство – империя православного амилленаризма с активным привлечением современных европейских инструментов. Достоевский – великий писатель Петербургского Царства в эпоху, предшествовавшую его стремительному закату. Почвенный проект Достоевского – альтернатива петровскому проекту.

Достоевский намного ближе к хилиазму. Скажу осторожно: к парадигмальному хилиазму. Я не имею оснований считать, что Достоевский толковал XX главу Апокалипсиса так же, как Иустин Мученик и Папий Иерапольский (хилиасты), а не как Блаженный Августин и Андрей Кесерийский (амилленаристы). Но для меня очевидно, что Достоевский хилиастичен в общем смысле – он жаждет земного, социального воплощения идеала. Если отвлечься от черновых записей Достоевского (а в черновиках «Бесов», например, есть хилиастические идеи), то можно указать на эпизод в келье старца Зосимы из «Братьев Карамазовых». Здесь брату Ивану передоверены очень важные мысли: в исторической перспективе государство с его репрессивными институциями должно отмереть и место его займет Церковь, внутрицерковная жизнь объемлет все социальное бытие – и в политических формах просто не будет надобности. Иван Карамазов (а я убежден, что и автор) выступает здесь как оппонент Блаженного Августина – он говорит о смерти Града Земного и историческом торжестве Града Божьего.

Я, однако, понимаю, что роман – это жанр с высокой мерой художественной условности, а слово героя никогда не равно всецело слову автора. Потому я и обращаюсь к «Дневнику писателя».

Достоевский, яростно нападавший на «русских европейцев» (оторвавшихся от «почвы»), имел сложное отношение к петровскому проекту – к тому, что сам он называл «двести лет петровской реформы». В «Дневнике» за 1880 год читаем:



Главное, я обозначил то, что стремление наше в Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его, было не только законно и разумно, в основании своем, но и народно, совпадало вполне с стремлениями самого духа народного, а в конце концов бесспорно имеет и высшую цель. <…> что русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия.


Читать статью полностью

http://im6-tub-ru.yandex.net/i?id=389867176-63-72&n=21
Читайте другие статьи в рубрике «Искания»
Tags: историософия, литература, христианство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments